О!ЧИЛАП

ВОСЕМЬ РУК,
ЧТОБЫ ОБНЯТЬ ТЕБЯ

(Правдивые истории Яблочных Лет,
рассказанные Дёмой Кнышем)

Посвящается моему старшему брату,
однажды включившему без спроса
папин радиоприёмник.

ГЛАВЫ ИЗ КНИГИ

начало продолжение окончание

ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ

(вместо предисловия)

   Когда мне было 6 лет, в нашей стране не было жевательной резинки. Меня это раздражало. На ближайшей от дома стройке века - в соседнем дворе - я находил строительный вар и с восторгом жевал эту деликатесную чёрную гадость. Жёваный вар я засовывал потом соседям в почтовый ящик. Это раздражало наших соседей.

О джинсах никто ничего не знал. Их заменяли тотально-спортивные шаровары. Они пузырились на коленях, но зато в таких штанах ты везде был своим.

В кумирах тогда ходили космонавты, футболисты и Эдита Пьеха.

Всех мальчиков стригли "под Васька Трубачёва", он считался былинным героем. Девочек нигде не было, они ещё не родились.

По утрам я с папой и братом делал физзарядку. Мой брат мечтал стать пограничником. Только пограничникам разрешалось иметь собаку - чтобы надежно охранять рубежи нашей Родины и никого не пропускать.

Я гордился нашей Родиной.

Жили мы хорошо, и никого не боялись. В праздники к нам приходили гости. Меня ставили на стул, и я, застревая на букве "р", читал стихи про одуванчик. И ещё про птиц, которые в саду щебечут. Мама говорила, что я хороший мальчик.

Вечерами мы всей семьёй читали вслух книги, и смотрели диафильмы про Буратино. А когда нас укладывали спать, брат рассказывал мне бесконечные истории про пиратов и шпионов. Про шхуны и паруса, клады и тайники, рации и шифровки. Я знал, что когда вырасту, обязательно сам стану пиратом. А в свободное время буду ловить шпионов.

В нашей с братом комнате стоял папин радиоприёмник. Обшкрябаный и допотопный. С зелёным нагревающимся глазом. С жёлтой выцветшей шкалой, за которой мерещились далёкие страны. Иногда под вечер папа включал его, и как-то странно слушал - тихо-тихо. Наверное, не хотел беспокоить соседей.

Однажды, мой брат без спроса включил папин приёмник. Там что-то хрипело. Потом брат заорал мне в ухо, чтобы я слушал внимательно.

Это была какая-то Музыка. Или Лавина. Или Землетрясение. Или Тот Свет.

Вскоре после этого я уже подбирал с земли жёваную иностранцами жувачку. Соседям в почтовый ящик бросал извещения об их внезапной смерти. Подписывался очень скромно - Фантомас.

У родителей мне удалось выклянчить техасы. Это такая промежуточная одежда - ещё не джинсы, но уже и не треники. Моей личной победой над родителями была отмена стрижки а`ля Васёк Трубачёв. Теперь я стригся, как Гекльберри Финн, то есть не стригся вообще. А когда мне говорили, что я хороший мальчик, я, застревая на букве "р", грозно всем сообщал: "Нехороший я!".

Повсюду появились девчонки. Я перестал делать по утрам с папой и братом физзарядку, и трогал себя руками под одеялом.

Мой брат перестал хотеть стать пограничником. Было уже не до собаки. После уроков он выпиливал из отечественной фанЭры рогатую и дорогостоящую импортную гитару.

Вечерами мы без спроса включали папин приёмник. Там что-то хрипело. Брат орал мне в ухо, чтобы я слушал внимательно. Отныне и навеки Эдита Пьеха стала пыльным воспоминанием.

Мы узнали, что та Музыка, та Лавина, то Землетрясение, Тот Свет называется очень легко - Битлз!!!

Теперь бесконечную эпопею про пиратов и шпионов потеснили другие правдивые истории - на ночь брат рассказывал мне про Битлз. Оказалось, что Битлз - это настоящие английские горлопаны с далёких Британских островов. Давным-давно они были маленькими мальчиками, и жили на краю света, в городе Ливерпуле. Потом они все подросли, наслушались разной шумной музыки, и сами решили музыкантами стать. И тогда у них появились гитары и целая куча барабанов. И теперь дни и ночи напролёт они сочиняли свои песни, и распевали их вовсю.

Ещё я узнал, что Битлз все любят, потому что они постоянно шутят, чтобы потешно было. Что они знают наизусть все стихи Бетховена, хотя он и композитор. Что английская Королева ходит к ним на концерты, чтобы потрясти своими драгоценностями. А однажды эта Королева вручила всем Битлз медали Героев Великой Британии. Медали, между прочим, были настоящие, из чистого золота!

Из братовских рассказов я понял, что, оказывается, Америку открыли тоже они, Битлз. И что однажды ради смеха они отрастили себе длинные волосы, чтобы все думали, будто они - Жуки.

Как это люди могут быть жуками - я не понимал. Но брат сказал мне, что в том-то всё и дело.

Ещё он говорил про Битлз, что "они в музыке, как... ну... как Чарли Чаплин в кино".

Я был уверен, что некоторых из них мой брат знает - так много он мне про них рассказывал.

А Чарли Чаплина я и сам видел. Один раз - на Новый Год - его показывали по телевизору. Он постоянно давал кому-то пендаля и убегал. А ещё мне понравилось, как он очень смешно макароны глотал.

Наслушавшись братовских рассказов про Битлз, я зажмуривался, и мне представлялась дикая, но дивная картина: нестриженые Человеко-Жуки с рогатыми гитарами, глотая макароны, открывали дверь с табличкой "Америка", за которой тряслась английская королева. Рядом, за роялем, сидел композитор Бетховен и читал ей свои стихи. А сами Битлз, покончив, наконец, с макаронами, отвешивали друг другу пендали, и носились, как угорелые. Только вот, как они при этом на гитарах играют и песни свои поют - я понять не мог. И мечтал хоть разочек увидеть их по-настоящему. Но где на них можно было посмотреть - я не знал. А потому всё гадал – какие они, эти Битлз?

Однажды мой брат принёс домой измочаленный клочок папиросной бумаги. Или наждака отработанного. Или прокомпостированный талон троллейбусный - не знаю. Брат закрыл дверь в нашу комнату, убедился, что нас никто не слышит, и хрипло сказал:

- Вот, смотри... Это - они, Битлз!..

Затаив дыхание, я взял в руки тот клочок, то, что должно было называться фотографией. Там внутри что-то брезжило. Кругами расходились какие-то лица. Четыре смеющихся человека, широко раскинув руки, летели в воздухе. Никаких Жуков я не увидел, люди, как люди. Но больше всего меня удивило, что их оказалось всего-навсего четверо.

Я спросил у брата, где остальные. Но он заорал мне в ухо, что в том-то всё и дело – настоящих битлов только четверо и есть. Я изумился - как четверо?! Я-то думал, что их должно быть много, как пиратов на корабле. Или хотя бы как футболистов на поле. Но мой брат заявил, что четверо - в самый раз. И я согласился.

Ещё брат сказал, что нам дико повезло с фотографией - оказывается, во всём мире таких всего несколько штук было. Брат выменял её на бывшие лётческие очки нашего папы, и сообщил мне, что не отдаст ни за что на свете. Он спрятал фотокарточку в шкаф между книгами, и велел никому про это не болтать - то была наша с ним великая тайна.

Иногда мы доставали фотографию, всматривались в едва различимые лица, и пытались угадать, как кого зовут. Брат говорил, что наверняка среди них есть хоть один Джек или Ник.

- Потому что, - важнецки говорил мне брат, - почти все англичане - Джеки, или Ники. Ну, в крайнем случае Вилли, но они в основном нытики, плачут всё время.

И на чистейшем английском языке мой брат грозно говорил:

- Вай ду ю край, Вилли? Вай ду ю край?

Что это означало, я не знал. Но брату я верил.

Конечно, я соблюдал нашу с братом тайну. Хотя мне и дико хотелось кому-нибудь во дворе рассказать по секрету про Битлз, про их фотографию, про то, как вечерами мы с братом по Радио "ловим" их музыку. Но я стойко молчал. Сейчас вот только вам рассказываю. То действительно была великая тайна. Потому что - я точно знаю - с того дня, когда мы без спроса слушали папин приёмник, и оттуда грянуло это длинноволосое Землетрясение, в нашей с братом комнате поселились Битлз.

Без кавычек.

И на всю мою жизнь...

^

МОЙ СТАРШИЙ БРАТ

(часть первая)

   Если хотите знать, самый лучший из всех - это мой брат! Столько всего рассказать может - закачаешься! Он умный просто. Потому что читает день и ночь. Как начнёт всякими важнецкими словами сыпать - челюсть у всех отвисает. И ещё... он сильный! Если надо - любому за меня по ушам нахлопает!

Правда, когда я узнал, что он уже старше меня на шесть лет, то расстроился жутко. Получалось, что он того... староват для жизни нормальной. И тогда я заперся в ванной, включил воду погромче и... заплакал втихую. Очень мне жалко его стало - жить-то ему оставалось не так уж и много. А таких людей больше и не сыскать. Он ведь по-настоящему хороший! Он меня на велике учил кататься. А осенью каштаны мне таскал в портфеле своём, чтобы я до ста считал. Тетрадки и учебники по пути из школы в руках нёс, а ранец из кожи крокодиловой каштанами для меня набивал. И даже за пазуху запихивал. Целые кучи каштанов! Потом, когда я все числа запомнил, и запросто уже до ста считал, даже дальше, мы эти каштаны в костёр бросали. Они так взрывались громко! Здорово! Хотя, и страшновато немного...

Да и при чём здесь каштаны! Мой брат всегда за меня горой стоял. Даже в тот раз, когда родители ругали меня сильно. Это когда я ему же, брату своему, без разрешения папин клей Бэ-Эф на голову из тюбика выдавил. Брат в это время читал, и пока сообразил, что к чему... А я тогда целых полтюбика не пожалел!

И вот, пока я обо всём этом думал, то решил не плакать больше. Всё равно он, как старики ветхие, не умрёт никогда. Потому что, во-первых, он - мой брат! А значит, ничего плохого с ним случиться не может. А во-вторых, он весёлый. А весёлые люди, мне кажется, стареть не умеют...

А ещё он меня на ипподром с собой брал! Ему там дядька один разрешил ухаживать за лошадью полудохлой. И мы той лошади все бутерброды и яблоки скармливали, которые мама нам с собой заворачивала. Потому что нам животное лечить доверили! А когда лошадь наша поправляться стала, то однажды откусила пуговицу с пальто моего брата. Вроде, знак нам подала, что за своих признала. И мы гордились страшно! Потом, правда, она исчезла куда-то. Дядька тот, с ипподрома, ещё сказал нам:

- Всё братцы, больше не приходите. Отошла ваша лошадка...

И я-то понял так, что мы её вылечили окончательно, и что теперь её в другое место переправили, где бойкие лошадяны находятся. А брат мой почему-то помрачнел, и сказал, что веретинаром станет, когда вырастет. И хотя я не знал, кто такой веретинар, брату своему я поверил. Потому что, если он что задумал - точно сделает... Если, конечно, не передумает потом.

Вообще-то, о лошадях мой брат рассказать может всё, что хочешь. Во-первых, он кучу книг про индейцев читал. И даже сам когда-то индейцем был, недолго, правда. А уж после того, как однажды летом в лагерь пионерский съездил - совсем на лошадях помешался. Просто в этом своём лагере он сильно привязался к одному мустангу. И хотя меня тогда ещё и в живых-то не было, историю эту я помню очень хорошо...

Брату перед отъездом родители сказали, что лагерь "что надо!" - спортивных секций в нём полно и кормят одной вкуснотой. А значит, скучать в таком месте не придётся.

И может, мой брат с родителями и согласился бы. Но только в лагере том ему совсем не понравилось. Делать там было абсолютно нечего - один какой-то чахлый кружок по выжиганию, и сбор колосков на колхозном поле. Тоскища смертная! И мой брат слонялся целыми днями в дурацкой чужой футболке с десятым, как у Пеле, номером, и грустил невыносимо. Единственное, что его занимало, так это лошадь одна, которая паслась неподалёку. Хорошая лошадь, настоящая вполне. Иногда её запрягали в телегу и туда-сюда возили на ней барахло всякое.

И вот, чтобы скучать не приходилось, мой брат решил эту сивку-бурку прикармливать. И полсмены лагерной потихоньку таскал ей из столовки все свои "очень вкусные" порции ненавистной манной каши и перловки несчастной.

Сказать, зачем? Да чтобы, не дожидаясь конца смены, сбежать на иноходце из лагеря того чудесного...

Он к тому же не один такой счастливый там был, многие ребята хотели удрать с ним вместе. Но бежать решено было верхом - телега ведь громадная, её быстро погоня могла настичь. А потому мой брат отобрал только двух самых стойких друзей - остальные верхом не уместились бы, - и стал разрабатывать план побега.

Но в назначенный день, когда всё уже готово было, возникла одна сложность жуткая. Та благодарная лошадка, пока уплетала завтраки моего брата, сильно прибавила не только в весе, но и в росте. Вымахала - будь здоров! И как на неё залезть - не знал никто. Один из беглецов, Побелык, предложил, было, стащить у сторожа лестницу длинную, облокотить на лошадь, и забраться. Но мой брат сказал, что самой лошади это вряд ли понравится.

- Если бы на твоё туловище лестницу облокотили, ты бы потом проскакал до города с тремя седоками? - спросил мой брат Побелыка. - Не, не то всё это. Я-то их повадки знаю, - хвастался он, - если приставить лестницу и полезть, то лошадь обязательно в сторону отбежит.

И пока его друзья восхищались знанием лошадиных повадок, мой брат подумал, и решил:

- Вот что! Для успеха операции нам надо подвести лошадь к дереву и крепко привязать её двойным морским. А потом залезть на это самое дерево, и прыгнуть сверху на круп.

Те двое, что собрались бежать с моим братом, про крупу, наверное, впервые в жизни-то слышали. Но куда им деваться было? Они согласились.

Животное осторожно подвели к дереву, затянули петлю на задней ноге, а другой конец верёвки два раза обмотали вокруг ствола.

Первым на дерево подсадили моего брата. Он вскарабкался, прицелился, зажмурился и-и... прыгнул. Гнедая, не ожидавшая такого предательства, рванула так, что мой брат кубарем слетел на землю. Лошадь понеслась в поле, и с тех пор её никто ни разу не видел.

Перепуганные беглецы кинулись, было, в лагерь, но потом вернулись, и стали ощупывать моего брата - он всё ещё лежал на земле, хотя, к счастью, остался жив. Побелык протянул:

- А говорил, повадки знаешь... Может, лучше было всё-таки лестницу приставить?

- Просто двойной морской плохо завязали, - ответил мой брат. - А так бы...

Теперь ясно, какой у меня брат старший?! Тёртый калач, не то, что там! Он к тому же ещё в технике всякой сечёт, как нечего делать. Ему какой-нибудь механизм разобрать - раз плюнуть. А если время будет, он и собрать попробует... А однажды он вообще придумал эропланом собственным обзавестись, чтобы летать, где вздумается. И вот день и ночь он твердил мне о таком эроплане, и о том, как он меня с собой возьмёт. И тогда мы с ним будем - повсюду! - как луч солнечный из-под облаков! У меня аж голова кружилась - так мне хотелось! И-и-и... с эропланом этим целая история потом приключилась, расскажу как-нибудь…

А пока эроплана у нас не было, мой брат решил, что нам срочно нужна своя собственная сторожевая собака. А иметь свою собаку?! Живую?! В это даже не верилось…

Вообще, о собаке каждый мечтал. Когда ребята во дворе собирались, и во всё, что можно, уже было сыграно, все шли в круглую, с лавками, беседку, и начинали придумывать, как бы они своего пёсика назвали...

А у брата моего, наверное, самая любимая книга - это "Белый Клык". Про волка, который почти что собакой стал, и потом жил в доме у хороших людей. Ну, может, читали, знаете... Отличная книга! Конечно, мечтать о своём волке нам с братом даже не приходилось - родители точно не разрешили бы, но вот собака... Мой брат каждый вечер мне рассказывал, как это здорово, когда у тебя своя собака есть. Как она другом настоящим стать может, если за ней ухаживать, как следует, и кормить её к тому же... А главное - как она защищать будет от всяких гадов при нападении...

И вот, когда однажды мой брат как всегда смотрел в окно и о чём-то там думал, он вдруг хлопнул себя по колену и заорал мне в ухо, что у него план есть насчёт своей собаки. И выпучив глаза, побежал куда-то. Я увязался, было, за ним, но мне велено было ждать во дворе. И я остался ждать - сами понимаете, ради своей собственной собаки можно было любое вытерпеть. Даже - если надо, - сидеть на одном месте хоть сто лет.

К счастью, ста лет не понадобилось - в тот же день мой брат обнаружил в наших окрестностях призывно повизгивающего щенка грязно-бурого цвета. Хвост его был задиристо вздёрнут, а уши - смешные такие, висячие.

- Ты что, думаешь, он шелудивый какой-нибудь? - угрожающе спросил меня брат. - Да это чистокровная восточно-европейская овчарка! Сразу видно - прекрасная родословная.

Я-то как раз был согласен, мне тоже сразу видно было, что щен прекрасный. И вполне даже родом славный. Но предстояло ещё маму в этом убедить. За папу мы были спокойны. Предполагалось, что он, когда с работы придёт, обрадуется не меньше нашего.

Для поддержки с нами отправились все, кто гулял во дворе. По пути брат объяснял мне, как надо уговаривать маму. Сам он сказал, что ему вряд ли разрешат, а риск в таком деле недопустим. А что мне, как младшему, отказать не должны. "……..."( инстр.)

Мы позвонили, и как только мама открыла дверь, я, подпираемый дюжиной дворовых оборванцев, заныл строго по заготовленному тексту:

- Мамочка, ты только посмотри на этого щенка! Он один живёт, без родителей. И он очень, очень голодный. А ведь это чистокровная восточно-европейская овчарка! Спаниель называется, - добавил я от себя всё, что знал на собачью тему. - А мы тебе обещаем убирать в своей комнате, за хлебом ходить. И мусор ещё выносить. Можно, он жить у нас будет, а, мам?

Мама явно не была готова к такой перемене блюд. Она ошарашено стояла в дверях и с беспомощным видом разглядывала нашего мухтара. Было ясно, что мама совершенно не знает, что делать. А чё тут делать-то? Я бы точно согласился, второй раз так уже не повезёт.

- Какая это овчарка? - спросила мама, приходя в себя.

- Восточно-европейская, - выдохнул я, застревая на букве "р".

- Чистокровная, - подтвердил мой брат.

И в этот же момент все ребята, что столпились на лестничной площадке, занудили как по команде:

- Можно, а? Ну чё Вам, жалко, а? Разшшите, пожалста, а?

Мне показалось, что мама готова сдастся. Но тут на шум выполз из соседней квартиры хрыч старый, Евграфыч. Он вечно с балкона своего кричал, чтобы мы по газонам в футбол не гоняли. А что, нам смотреть, что ли, на газоны его несчастные?! Деда этого все ребята во дворе не любили. Один раз даже на дверь ему доски поставили, позвонили и убежали. Евграфыч, когда очухался, такой дурниной кричал! И милицию грозился вызвать. Но милиции не было, все видели, как "Скорая" только приехала.

Нехорошо, конечно, но Евграфыч тоже гусь! Те доски себе забрал. Отличные, кстати, доски были. Новые совсем.

Хотя, чего их жалеть-то? На стройке за домом их вон ещё сколько...

Ну, так вот, вышел Евграфыч, посмотрел на всех ребят, на пёсика чудесного, на маму нашу, с ног до головы растерянную, и сказал, что щенка этого никак нельзя в квартире держать.

- Такие породистые собаки должны охранять государственную границу, - просипел Евграфыч. - Чтобы надёжно охранять рубежи нашей Родины и никого не пропускать.

Все мгновенно затихли. Кажется, впервые в жизни все наши с уважением отнеслись к этому сварливому дедку - многие мечтали стать пограничниками. Если, конечно, пиратами не получится. А мама вдруг с живостью подхватила:

- Ну да! Это же настоящая восточно-европейская овчарка! Она должна помогать при охране границы. А в домашних условиях этот замечательный щенок обязательно захандрит. По природе начнёт скучать. И, того и гляди, зачахнет ещё.

Такого никто не ожидал. Но, к сожалению, всё было убедительно. Особенно насчёт "того и гляди". Кто же захочет, чтобы собака чихала? Все наши, вся подмога, переминаясь, тоскливо шморгали носами. Деваться было некуда.

И только мой брат не растерялся. Потому что он умный. И всегда знает, что делать надо.

- Мамочка, - рассудительно произнёс он, - ведь эта собака уже обрадовалась, что её хорошие люди подобрали. А мы что ж теперь, как гады какие-нибудь, выгоним её?

Я давно заметил - не часто, но всё же бывает, что взрослые сразу все свои объяснения забывают, как только ребята маленькие правду им скажут. Может, вспоминают, как сами учили только правду говорить? Вот и тогда. Мама помолчала. Улыбнулась. И... согласилась впустить щенка.

- Ненадолго! Только переночевать...

- И то хлеб! - сказал кто-то сзади. - Мне ваще никадабы не раззшили.

Конечно, мы с братом были на седьмом небе! У нас, хотя бы на сегодня, но была теперь своя собака! А мамина популярность в глазах всего двора выросла до уровня космонавта.

Понятное дело, в тот раз мы полночи бесились, и всё играли с нашим щенком. И придумывали ему имена звучные. И обсуждали, как нам утром уговорить родителей, чтобы пёсик наш, породистый очень, остался жить у нас насовсем... А потом как-то незаметно я провалился в огромное распахнутое небо, которое мы с братом пронзали - как луч солнечный - на своём собственном эроплане. И у меня в руках заливисто тявкал от радости вислоухий щен. И это было самое лучшее из всего, что до тех пор случалось в моей восхитительной жизни.

Окончилась вся эта Собакиада достаточно прозаично - под утро пёсик улизнул в комнату родителей, и, пока они ещё спали, забрался к ним на тахту со всеми вытекающими. И хотя я бы на месте взрослых только обрадовался - за своих ведь признал! - участь нашего щена была решена. И мы вынужденно отдали его другу моего брата. По-моему, тоже на "переночевать".

И остались мы без собаки...

Вот почему в тот же день мой брат решил стать пограничником - "там собаку дают..."

Щенка того мы ещё долго встречали в окрестностях за домом. И конечно, таскали ему на подкормку еду всяческую - котлеты, борщ в кастрюле, компоты с морсами - да всё, что мама нам на обед оставляла, когда на работу уходила. А чего добру пропадать-то?!

Потом у нас жили кролики, черепаха, котёнок, живые карпы в ванной, какая-то приблудная старушка и настоящий речной рак... Ещё - недолго, под кроватью без разрешения, - большая рыжая собака. Тоже очень чистокровная, хотя она и съела мою любимую ёлочную игрушку. И уже чуть позже - ёжик, опять котёнок и канарейка. Мой брат всерьез подумывал о кенгурёнке, или крохотном ручном крокодильчике, но к счастью для родителей, это осталось в планах...

А пограничником мой брат тоже не стал. Не успел просто. Однажды без спроса включил приёмник папин, услышал там внутри музыку, и как будто с ума сошёл - тут же принялся гитару выпиливать. Сказал - импортную. А после гитары - какие уж там пограничники?..

Брат и меня тогда разбудил. Ну, когда приёмник тот включил. И в ухо мне заорал, чтобы я слушал внимательно. А я и стал слушать. А что мне оставалось делать?!

^

"ВСЁ, ЧТО ТЕБЕ НУЖНО - ЭТО ЛЮБОВЬ"

   Не скажу, что я целыми днями только и делаю, что во дворе болтаюсь. Что я, больной что ли?! Я ещё люблю в шахматы с братом сыгрануть, или марки посмотреть. А если книжка хорошая попалась - вообще здорово! У меня книг дома - завались и выше! Всякие, какие хочешь. Но я люблю не занудные - с приключениями, с историями разными книжки. На них даже просто так смотреть, и то здорово - можно по корешкам придумывать, если не прочёл ещё, какие книги весёлые, какие задумчивые. Правда, родители мне всегда брата моего в пример ставят - ему на корешки смотреть некогда, он у нас читает постоянно. По-моему, даже когда спит. Но это же не соревнование - кто больше книжек проглотит... К тому же мой брат иногда такую муть читает - вообще ничего не поймёшь.

А я, если мне книга не нравится, даже и дочитывать её не стану. Не выношу скукотищу! Какой бы самый развеликий писатель всё это не насочинял. А вот если книга с путешествиями или свершениями геройскими, то я тогда представляю себя главным героем, и начинаю своё допридумывать. А пока своё фантазируешь, всегда забываешь то, что другие самым важным считают. Поэтому иногда я могу книгу прочесть, а о чём она - хоть режь меня, - не вспомню...

А бывает, нравится тебе какая-то книга, про Мальчиша-Кибальчиша, например. Ты её до дыр зачитываешь, знаешь, что ты и есть тот самый Мальчиш. А папа говорит:

- Что ты читаешь? Это же для дошкольников.

- Почему сразу "для дошкольников"? - обижаешься ты.

- А "Белый Клык" ты прочёл? - спросит папа.

А ты в ответ буркнешь только:

- Ну и лано, чё там, подумаешь...

А папа тогда скажет:

- Как, ты не читал "Белый Клык"?! Да ты - темень! Я в твоём возрасте... Да это же Джек Лондон! Гениальный писатель!

- А Гайдар?! - вскинешься ты, защищая Кибальчиша. - Гайдар тоже гениальный писатель!

- Да ты начни читать Джека Лондона, - ты забудешь всё на свете, - восторженно скажет папа.

И тут же в шкаф книжный полезет, доставать мне своего гениального Джека-Клыка.

Но когда произошла вся та история, мне не до клыков было. Потому что тогда мне сильно нравились нестриженый Гек Финн, и героический Мальчиш-Кибальчиш. Гек даже больше - он жил в бочке, и делал, что хотел. Но в то время многих ребят, и меня, конечно, тоже, занимал один очень важный вопрос - будет ещё когда-нибудь война, или нет. А потому я не мог решить, кем же мне быть - шастающим по оврагам Геком, или Кибальчишом, чтобы с врагами сражаться. И хотя мой брат говорил, что войны, скорее всего, уже не будет, мы во дворе всё равно готовились к героической обороне. На всякий случай...

И вот однажды - я тогда ещё только во втором классе учился, - я вдруг понял, что жизнь прошла зря. Из великих дел мне не осталось ничего стоящего: революция свершилась без меня; буржуины и фашисты давно были разбиты, и тоже без меня; Монголия, про которую всё время твердили по Радио, уже много лет свободолюбиво щурилась на сопки Манчжурии. Освобождённые - опять же - без меня. Так что я не видел никакой возможности совершать что-нибудь героическое - дворцы с богачами штурмовать, или освобождать порабощённые народы. В общем, я вынужден был слоняться в этой мирной жизни...

Может, кому-то и смешно, и некоторые даже назовут меня придурком, но мне плевать... Потому что, когда рождаешься под бой курантов, то с самого разбега, с кумачовых ещё пелёнок, мечтаешь стать благородным и скромным таким героем. Вот почему в свои восемь лет я иногда и подумывал... умереть. Но не просто так, не как старики там ветхие. А погибнуть по-настоящему геройски! Как Мальчиш-Кибальчиш.

Во мне прямо зудело всё. И хотя о Гамлете я ещё не догадывался, но "быть, или не быть" уже решал вовсю. Ведь если "быть", думал я, то Быть! Непревзойдённо и свободно, как Гек Финн. И жить себе в бочке! Нестриженым, и в рванине с братовского плеча...

Условия для этого были почти идеальными - и старья всякого мне от брата доставалось предостаточно, и вихры свои расчёской я не уродовал. Вот с бочкой обстояло сложнее - жили мы в просторной трёхкомнатной квартире, и на бочку она не тянула ну никак. Да и с родителями мне в этом смысле не повезло. Нет, они, конечно, хорошие очень, но бродягами, как папаша Гека, не были. А стало быть, Гек Финн из меня не вытанцовывался.

Но тогда оставалось "не быть", а значит, геройски погибать. И я мучительно решал, где же мне воевать. Вопрос "за кого" не стоял, и так было ясно, что сражаться и умереть можно было только за "наших". Правда, оставалось выяснить, где все "наши" находятся.

По Радио каждый день говорили про войну на Ближнем Востоке.

Вообще-то, на Восток меня не тянуло. И на Ближний - тем более. Я никогда не мог понять, в чём там дело - сколько я себя помнил, у них всё время буза была. По-моему, аборигены тамошние уже и сами не вспомнили бы, с чего всё началось. Так что Ближний Восток отпадал.

Конечно, можно было дожидаться ещё одного нападения фашистов, и биться до последнего, чтобы уж очень геройски "не быть". Но ведь фашисты давно были разбиты. А остальные нас боялись. И что мне было делать, я не знал. И думал об этом постоянно.

И однажды меня осенило!

Я понял, что мне... Надо Очень Срочно Ехать Во Вьетнам! Потому что именно там "героический вьетнамский народ воевал за свою независимость с наглой американской военщиной". И именно там я мог примкнуть к отрядам сайгонских партизан. И значит, именно они, сайгонские партизаны, скрывающиеся в джунглях, и были "нашими"!!!

И я начал готовиться к побегу, тщательно изучая глобус.

В то время Вьетнам на глобусе был чуть пониже Монголии, о которой по Радио говорили, что там живёт братский монгольский народ. Я здраво рассудил, что покорять Монгольскую степь и всякие там горы имени Тяня и Шаня - дело тухлое. Могут поймать и домой вернуть. И поэтому на Монголию я особо не надеялся. У меня - пока я смотрел один фильм отличный, - появился другой план. И был мой план гениален и прост, как лопата.

Главное, нужно было как-то незаметно проскочить в самолёт, летящий до Владивостока. Там в местном порту я намеревался податься в грузчики. И как в том кино, пользуясь случаем, незаметно пробраться на корабль, отплывающий в Японию. А уж там до Вьетнама - рукой подать.

Сказать, почему я выбрал тропу именно через Японию?! Да потому что я знал - везде, кроме нас, Монголии, и ещё некоторых стран живут очень равнодушные люди. А значит, в Японии до меня дела никому не будет. А за себя я был спокоен - у меня имелись стыренные с кухонного подоконника 73 копейки. Этого вполне хватало на несколько буханок ржаного хлеба. Кроме того, в моём тайнике хранилось десятка два высококачественных дымовух - я заранее смастерил их из расчёсок. Так что в джунгли к "нашим" сайгонским партизанам я собирался не с пустыми руками.

В общем, к побегу, всё было готово. Оставалась ерунда - исчезнуть незаметно. И я даже решил, когда - в понедельник, сразу после школы.

Но... в понедельник, когда на последнем уроке я полез в Малый Атлас Мира, чтобы ещё раз проверить свой маршрут, мне вдруг показалось, что Вьетнам всё же далековато. А пока я шёл из школы домой, то подумал, не предупредить ли мне кого-нибудь... Ведь если не оставить никакой записки, рассуждал я, а просто исчезнуть незаметно, никто и не узнает, что я собираюсь героем становиться. Правда, если написать, что я убежал в партизаны - родители могут волноваться. И ещё рассердятся.

Как поступить - я не знал, и решил дождаться, когда из школы придёт мой старший брат, чтобы спросить у него. А пока брата не было, я ел хлеб с вишнёвым вареньем, и читал книгу про географические открытия. И честно говоря, про побег свой уже и забыл немного. Но тут из школы вернулся мой брат, и я всё ему и выложил.

Сначала брат никак не мог понять, о каких таких джунглях я толкую. Но когда я показал припасённую буханку хлеба, атлас и готовые к употреблению дымовухи, он... так захохотал, что я... Да я чуть было драться с ним не полез. Я вообще-то сильный и драться не побоюсь даже со старшими. Но это был мой брат, и он бы мне точно навалял. Но он так обидно смеялся... И чем больше я злился, тем сильней он смеялся. И тогда я выскочил на лестницу и рванул во Вьетнам!

Позорно, конечно, но добраться до Вьетнама мне в тот раз не удалось. Брат настиг меня у автобусной остановки, и влепил такую затрещину, что...

Не стану всё рассказывать, но я был очень зол на него. Очень! Я даже заплакал от злости...

Вечером брат предательски рассказал всё родителям, поднялся ужасный шум, и меня на целую неделю заперли дома.

На этом моя вьетнамская кампания бесславно окончилась. Брат мне потом сказал:

- Ни "бэ", старик, в каждом Вьетнаме есть своё Ватерлоо.

- Причём здесь водное поло?! - вскинулся я.

Но он только рассмеялся. А я подумал: "Ничего, вы все ещё обо мне услышите! Когда я вырасту, и стану"…

Только вот кем я стану, я что-то никак не мог решить. Зато я понял, кем не стану, когда вырасту. Сказать? Я, когда вырасту, никогда не стану партизаном. Ни за что на свете!

Теперь я целую неделю должен был после школы сидеть дома, и на улицу - ни ногой. А одному в квартире торчать, когда во дворе все гуляют - тоска дикая, ничего не хочется. И я приходил из школы, и, пока мусолил свои уроки, всё в окно смотрел, как там наши играют.

И вот однажды, слоняясь вечером по квартире, я решил включить обшкрябаный папин приёмник. Просто так, от нечего делать. И щёлкнул ручкой, как мой старший брат, когда тайком от родителей музыку всякую "ловил".

Мне в ответ вспыхнула жёлтая шкала, за которой прятались дальние страны. И тут же сощурился зелёный глаз приёмника, как будто меня изучал. А когда глаз нагрелся, и большим стал, то из Радио посыпался треск невообразимый. И мне... мне прямо жарко вдруг стало - я... первый раз в жизни сам включил приёмник, и всё заработало.

И я осторожно, по миллиметру в час, как это делал мой брат, стал крутить ручку настройки. Пока вдруг не услышал, как оттуда, из-за жёлтой шкалы, сквозь треск жуткий, разговаривал диктор иностранный на английском языке. И я заволновался весь! Потому что было в этом тайное что-то - я один, без никого, "поймал в эфире" заграничную радиостанцию.

Диктор в приёмнике говорил очень быстро. Я ещё подумал: "Во по-английски чешет, и не разберёшь ни черта". Хотя я и сам могу, у меня, между прочим, пятёрка по инглишу.

Но хотя дядька тот и здорово болтал, слушать его быстро надоело - когда не понимаешь ничего, то сразу болваном себя чувствуешь. И я решил другую станцию поискать, чтобы на нашем языке. Но тут как раз музыка заиграла, песня какая-то иностранная, и я решил оставить.

Я слушал эту песню, и не то, чтобы она мне нравилась дико, но... Знаете, как бывает, когда вечером настольная лампа включена, и шторы задёрнуты, а из приёмника музыка раздаётся, и ты… как большой. И так здорово становится, тайно как-то… Радио вообще сильная вещь! Телевизор, конечно, тоже штука неплохая, но Радио - совсем другое. Там действительно какая-то тайна внутри... И плевать, что не видно, кто говорит, или там поёт, может, это даже лучше - слушаешь, и как фокусы смотришь, - не понимаешь, откуда всё появляется, и восхищаешься только. И своё допридумываешь... И…

И вдруг - я аж взмок весь... Меня прямо вверх всего подбросило, и ветром понесло, как змея воздушного! Я вывернул "наполную" ручку громкости, и... догадался, учуял вдруг, почувствовал, что - да, ошибиться невозможно, - это же такая же точно музыка, как та, которую вечерами мой брат старался "в эфире поймать". Это же Битлз!

И они позвали меня оттуда, из глубины:

- Пойдём вместе!

И повторять это им уже не было никакого смысла...

И пока через хрип пробивалась наружу та музыка, я рванул, толкнулся, и-и... полетел к ним, туда, головой своей вниз. Через Радио, внутрь! В Зазеркалье Битлово!

В пути ещё - ч-ч-чёрт! - так обо что-то башкой треснулся! Прямо обожгло всего - сильно очень ударился... Но было это не важно, потому что я летел, руки раскинув. И улыбался, как дурак... Потому что вот они были, Битлз! Рядом совсем! Как на тайной фотографии, которую мой брат прятал между книгами в шкафу.

И вдруг один из этих битлов - носатый такой, лохматый весь - поймал меня за нос, и тянуть стал. За`нос тянуть. И больно так! До жути больно! И вытянул мне нос как у него самого. А сам, главндело, смеётся, довольный такой. И остальные хохочут:

- Мы - говорят, - Битлз. Привет!

А тот носатый - он из них самым смешливым оказался, - отпустил меня, наконец, и говорит:

- Ну вот, теперь твой нос на нос похож! А то напёрсток какой-то носишь на физиономии. А меня зовут Джон. Леннон Джон. Привет, - говорит. И яблоко мне протягивает. - Привет!

Я, признаться, не ожидал такой встречи. Стою, смотрю на них, а сам украдкой нос трогаю, думаю: "Что за чертовщина... Ну, вот Битлз, ну, Джон Леннон, "ну, ещё туда-сюда"... Но зачем же носы отрывать героям сайгонского сопротивления?"... И потом... одна вещь меня смутила сильно - он был... в очках. Очкариком был Леннон Джон! Как-то не вязалось это - Битлз и очки... У нас в очках только недотёпы разные ходили. И, честно говоря, я даже расстроился сначала. А они, смотрю, смеются все, яблоки суют.

Ну, тогда и я уже немного утихомирился внутри, и рассказал, что мне нельзя на улицу гулять идти. За то, что я к партизанам сайгонским примкнуть пытался, чтобы героем стать, как Мальчиш-Кибальчиш. Но меня брат старший поймал. А вообще-то про Битлз я много раз уже слышал. Тоже, кстати, от брата. А ещё из папиного приёмника одноглазого. Только вот не знаю, как кого зовут.

И они тогда по именам себя все назвали, мол, да, мы и есть Битлз - Джон, Джордж, Ринго и Пол.

Странно, но никаких Джеков и Ников среди них не оказалось, хотя каждый дурак знает, что в Англии в основном или Джеки, или Ники. Ну, может, ещё Вилли-нытики, которым, чтоб они не ныли всё время надо повторять "вай ду ю край Вилли?". Но эти Джон, Джордж, Ринго и Пол совсем другими оказались - во-первых, они не просто там какие-то Вилли сопливые, они – битлы настоящие! А во-вторых, они весёлые такие - улыбались, по плечу меня хлопали. В ухо мне что-то могучее орали, типа:

- Мальчиш! Гайдар - гениальный писатель!

И я не понимал, где находился, что делал - ни черта не понимал. Только рассказывал им что-то, объяснял, кто такая Эдита Пьеха, и где Монголия находится. Вообще, про Монголию всё рассказал, всё, что знал. И про брата своего, про его фанЭрную гитару импортную, которую он доделал недавно. И честно говоря, я думал, они мне скажут что-то могучее, типа:

- Да ладно, Мальчиш! Дадим мы твоему брату новую гитару, ваша-то совсем из фанЭры.

Признаться, очень мне хотелось, чтобы они брезент какой для брата моего передали. Я бы потом показывал всем...

Но они что-то не дали мне ничего. Сказали только:

- Брось ты, Мальчиш! Гайдар - да, гениальный писатель. А ты - того... во Вьетнам больше не бегай, давай. Ну её к чёрту, войну эту. Мы ваще про войну не поём. Мы про любовь песни сочиняем, про хохмы всякие. Чтобы весело всем было. Так что на, держи ещё яблоко, и заруби себе на носу своём длинном...

И тут закружилась голова моя лёгкая. И всюду звёзды вспыхнули. И сквозь тёплый туман и жуткий треск Радио я опять полетел куда-то вверх, к этим звёздам, и услышал слова, которые сказал мне длинноносый Джон:

- ВОТ ТЕБЕ НАШИ ВОСЕМЬ РУК, ЧТОБЫ ОБНЯТЬ ТЕБЯ. И ВСЁ, ЧТО ТЕБЕ НУЖНО - ЭТО ЛЮБОВЬ...

^

начало продолжение окончание